Домой Рига История Латвии О визите Хрущёва в Латвию и его ударе по местным национал–коммунистам

О визите Хрущёва в Латвию и его ударе по местным национал–коммунистам

 9 июня 1959 года в Латвию прибыл первый секретарь ЦК КПСС , 

председатель Совета Министров СССР Н.С.Хрущев. Это был первый приезд в

Латвию советского руководителя такого ранга. Приехал не один. Привёз руководителя ГДР Вальтера Ульбрихта.

                        

 

 

 



 

 

 

 

 

 

     10 июня 1959 года Хрущев и Ульбрихт посетили завод ВЭФ и колхоз «Сарканайс октобрис» в Цесиском районе.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     Хрущев принял участие в совещании руководящих партийных работников Латвии.

 

 

 

                             «Новости дня» №24/1959:  Хрущёв и Ульбрихт в Риге

 

 

 

     А уже в июле в Латвии началась большая чистка руководства. На пленуме ЦК компартии республики многие высокопоставленные партийные и советские чиновники были обвинены в проведении буржуазно-националистической политики и вскоре лишились своих высоких постов. В отставку отправились первые лица Латвии: партийный секретарь Янис Калнберзин и председатель правительства Лацис. Они правили Латвией без малого двадцать лет, практически с того самого дня, как она стала советской.

                                                   

 

 

        Классик латышского соцреализма «сибирский латыш» Лацис, (ему в 59 году было 55 лет), ушел на пенсию, так сказать, заниматься литературой, но, кажется, ничего больше не написал. Калнберзин, который был старше Лациса на десяток лет, остался «при деле», ему в качестве утешительного приза был предложен пост председателя Президиума Верховного совета Латвии.



Если говорить о главных фигурантах так называемого «латышского дела» 59 года, то ими были даже не первые лица республики. «Штрафником номер один» во время персональных разборок оказался Эдуард Берклавс, (в русском варианте – Берклав), занимавший пост первого заместителя председателя Совета министров Латвии.

                                       

 

 



     Среди тех, кто так или иначе пострадал от кадровых чисток, он единственный вынужден был уехать за пределы Латвии. Берклавса сослали во Владимир командовать местным кинопрокатом. Другие чиновники, попавшие в разряд «националистов» и сочувствующих им, получили должности поскромнее, кого министерством отправили командовать, кого заводом.

 

 

                                                                              **********

 

    Посмотрим, что предшествовало «большой чистке».

    В руководстве СССР в 1953 году установилось уникальное междуцарствие: Сталин уже не жил, а шла скрытая борьба вокруг вакантного трона.

 

 



 

     11 июня 53–го датирован и приказ еще шефа МВД Берия — во исполнение «ленинско–сталинской национальной политики» незамедлительно открыть в Риге оперативное училище МВД (150 курсантов годичного цикла) и школу милиции (350 человек в год). Все места — для латышей–комсомольцев или членов партии, обучение начать с 1 сентября 1953 года на латышском языке!

     Вскоре звезда Берии упала, но тенденции, появившиеся в результате интриг «междуцарствия», сохранились и развились. В Латвии сформировалась группа «национал–коммунистов», идеологами которой стали послевоенный комсомольский лидер Паулс Дзерве, 1–й секретарь Рижского горкома партии, а затем 1–й заместитель председателя Совета Министров ЛССР Эдуардс Берклавс, 2–й секретарь ЦК КПЛ Вилис Круминьш. Дзерве составил документ «Перспективы народного хозяйства Латвийской ССР», где выступал против строительства в республике крупных предприятий, и, соответственно, завоза рабочей силы.

     Под вполне себе ортодоксальными знаменами коммунизма, местные вожди стали проводить политику «мягкой силы»: всем руководящим кадрам, а также лицам, общающимся с населением (милиция, коммунальные службы, торговля) в 2–летний срок освоить латышский язык. Иначе — понижение или увольнение. Партйиный босс республиканской столицы Берклавс, как мог, ограничивал прописку в Риге военных и членов их семей — об этом он откровенно рассказал в вышедших уже после отделения Латвии от СССР мемуарах «Знать и не забывать».



   От успехов началось головокружение. На XIV съезде КПЛ, состоявшемся в конце января 1956 года (то есть еще до антисталинского доклада Хрущева на XX cъезде) «национал–коммунисты» показали свою силу перед визитерами из Москвы — заместителем заведующего отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам Ф. Яковлевым (прим.*) и заведующим сектором того же отдела В. Гориным. В своих речах министр сельского хозйства ЛССР Александр Никонов (родом из Абренского уезда, закончил гимназию при Улманисе), председатель Президиума Верховного Совета Карлис    Озолиньш, и особенно 2–й секретарь ЦК Вилис Круминьш критиковали главу коммунистов Латвии Яниса Калнберзиньша. И за что? За кукурузу! 1–й секретарь распорядился увеличить ее посев со 100 до 200 тысяч гектаров. Одновременно на съезде был решительно «национализирован» состав Центрального Комитета — из 118 человек латышами стало 82 (69,5%).

     Итоги бурного 1956 года подвел Хрущев: в декабре им были приняты Калнберзиньш, и глава Совета Министров Вилис Лацис. Курс на развитие местной промышленности и выдвижение «нацкадров» получил высочайшую санкцию.

   Однако параллельно началось и противодействие «национал–коммунистам» — в первую очередь под воздействием кровавых волнений в Венгрии и Польше. В отделе по союзным республикам ЦК КПСС сменилось руководство, и новый заведующий Громов и завсектором Гаврилов подготовили 27 ноября 1956 года записку «О националистических и антисоветских проявлениях в Прибалтийских республиках». В октябре 1957 года в Латвию прибыла инспекция ЦК КПСС по изучению работы с творческой интеллигенцией.



     «Позиционные бои» в партийной номенклатуре шли до лета 1959 года. Даже два высших сановника Советской Латвии — Калнберзиньш и Лацис — частично склонялись на сторону «национал–коммунистов».

 

 

     Зато их главный оппонент, секретарь ЦК КПЛ по идеологии Арвид Пельше, вошел в альянс с командующим ПриБВО генералом армии Александром Горбатовым. Тот, хотя и был репрессирован при Сталине (как и жена самого Пельше), на дух не переносил националистов — ведь воевал не только с немцами, но и с петлюровцами и поляками в Гражданскую, и с басмачами в Средней Азии.

     Тут и случай подвернулся напрямую обратиться к Хрущеву — в июне 1959 года советский лидер привез в Ригу (как «витрину» Союза) руководителя ГДР Вальтера Ульбрихта. Однако в Риге к Никите Сергеевичу с мольбами о помощи выбежали люди, лишенные квартир и работы по национальному признаку… Реакция интернационалиста Хрущева была жесткой: в Ригу послали проверочную комиссию члена Президиума ЦК Нуритдина Мухитдинова.

 

 

     Всегда считалось, что существуют хранимые за семью печатями стенограммы заседаний Политбюро (в 1952—1966 годах — Президиума) ЦК КПСС. Наступит счастливый момент, с этих стенограмм снимут гриф секретности, и мы узнаем все тайны. В реальности заседания Политбюро (Президиума) ЦК КПСС практически никогда не стенографировались. Заведующий общим отделом ЦК коротко помечал, кто из членов президиума присутствовал, какие темы обсуждались. В меру своих способностей он передавал смысл позиции каждого выступавшего и записывал окончательное решение. Правда, Никита Хрущев несколько раз устраивал расширенные заседания президиума, на которых выступал с обширными речами. Их расшифровка представляет особую ценность, потому что запечатлена неправленая речь Никиты Сергеевича. В кругу соратников он говорил достаточно откровенно. Теперь мы можем узнать мотивы и механизм большой чистки, устроенной в Латвии в 1959 году, когда с руководящей работы сняли большую группу латышских националистов. Среди них были второй секретарь республиканского ЦК Вилис Круминьш и заместитель Председателя Совета Министров республики Эдуард Берклавс.

     Оба были выходцами из комсомола. Берклавс, подпольщик и участник войны, руководил ЛКСМ Латвии с мая 1946 года по июнь 1948-го, Круминьш — с июня 1948-го по апрель 1951 года. Они старались получить для республики как можно больше автономии, просили признать латышский язык государственным, ограничить приток новых жителей, которых переселяли в Латвию со всего Советского Союза. Эдуард Берклавс был человеком решительным. Он не побоялся и самого Хрущева. — Он на меня окрысился, — с некоторым удивлением говорил Никита Сергеевич на президиуме ЦК, — и говорит: я в подполье был, смерти в глаза смотрел.

     Берклавс был популярным в республике человеком, ему больше других аплодировали, когда он выступал. Говорили, что он вот-вот станет секретарем ЦК или главой правительства республики. Первый секретарь Калнберзин часто повторял, что он стар и должны прийти молодые. Получалось, что Берклавс — самая подходящая фигура, чтобы возглавить республику. Придраться к нему было трудновато. — Берклавс сидел в тюрьме, — напомнил Председатель Совета министров республики писатель Вилис Лацис, — воевал, окончил Высшую партийную школу. Его хотели оставить в аппарате ЦК КПСС. Он очень волевой человек, любит работать, он организатор неплохой. Это меня подкупало, поэтому я просил его себе в заместители. Если бы в его работе были только недостатки, тогда можно было за два дня его разоблачить и убрать.

 

     В 1959 году комплексную проверку двух республиканских партийных организаций — Азербайджана и Латвии — проводил отдел партийных органов ЦК КПСС по союзным органам. Отдел только что возглавил будущий председатель КГБ Владимир Семичастный, в ту пору любимец Хрущева. Еще недавно Семичастный руководил комсомолом. Ему было всего тридцать пять лет. Моторный и амбициозный Семичастный стал главным кадровиком и рьяно взялся за проверку партийного аппарата по всей стране. Он не только хотел утвердить себя в новой роли, но и серьезно перетряхнуть секретарский корпус. В процессе проверки выяснилось, что в стране существуют сложнейшие национальные проблемы. Только говорили о них за закрытыми дверями и фактически ничего не предпринималось для решения этих проблем. 22 июня 1959 года на Президиуме ЦК о поездке в Латвию рассказал Нуритдин Мухитдинов, член президиума и секретарь ЦК, недавно переведенный в Москву из Узбекистана. Хрущев приметил его и взял в Москву, чтобы иметь в составе руководства представителя национальных республик. Его Никита Сергеевич и посылал в республики с подобными неприятными миссиями. (Мухитдинов недолго продержался на партийном олимпе. «Ошиблись в нем, — вскоре с огорчением скажет Хрущев, — он плохо воспитан как член партии. Никчемное руководство оставил в республике. Пережитки байские есть у него. И есть к нему политические претензии — поддерживал узбекскую групповщину. Были нехорошие поступки бытового характера — бьет жену».)

     Обсуждение ситуации в Азербайджане и Латвии состоялось 1 июля на расширенном заседании президиума ЦК. Хрущев распорядился пригласить стенографисток, поэтому в распоряжении историков подлинная стенограмма обсуждения. Поскольку публиковать ее не собирались, то и не «причесывали» текст. Начали с Азербайджана. После перешли к Латвии.

    Никита Сергеевич был уже заведен обсуждением азербайджанских дел и возмущался национальной политикой во всей Прибалтике и в Латвии в частности.

 

 

      Хрущеву не понравилось, что власти республики пытаются ограничить въезд русских, желающих переселиться в Латвию: — Щаденко покойный умел шутить. Когда Кулику присвоили звание маршала, говорит: ты теперь маршал, тебя возьмут в больницу, так неужели тебе простой человек будет ставить клизму? Если это перефразировать, то если возьмут латыша в больницу, русский человек может ставить ему клизму? 

— Может, — покорно подтвердил Калнберзин. 

— Нужно учесть, что у нас очень большой нажим, — попытался защититься Председатель Совета Министров республики Вилис Лацис. — К нам едут с разных мест, и не всегда положительный контингент. Едет паразитический элемент, которого у нас и без этого хватает.

 



     В марте 1959 года сессия Верховного Совета Латвии приняла закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в Латвийской Советской Социалистической Республике». Этим законом вводилось вместо семилетки обязательное восьмилетнее образование в школах, учебники предполагалось раздавать бесплатно. Хрущев возмутился инициативой Латвии: — Что же это, товарищи, в одной республике Союза такой закон, а в другой — другой закон! Допустимо ли это? Недопустимо. Если так надо сделать и есть такие возможности, то почему надо делать только для Латвийской республики. Если сделать для одной республики, то надо и для других. Видимо, сейчас не созрели материальные возможности, чтобы это сделать. Следовательно, никто не должен этого делать. 

     Латвийские руководители пытались объяснить Хрущеву, что программа обучения в республиканских школах больше, чем в российских. Помимо общих предметов в школах Латвии в обязательном порядке кроме русского изучались латышский язык и один иностранный, а также история и география республики…

 

     Зашел разговор о том, что приезжие не знают латышского языка, а руководители республики выступают на родном языке. Круминьш рассказал, как в 1953 году, после смерти Сталина, когда Берия хотел предоставить республикам больше самостоятельности, некоторые старые члены партии выбрасывали машинки с русским шрифтом, выбрасывали портреты вождей.

   — Мне казалось неправильным, — объяснял свою позицию второй секретарь ЦК компартии республики Вилис Круминьш, — что на совещаниях, на крупных собраниях, на которых присутствовало девяносто процентов разговаривающих на латышском языке, мы вели работу, как правило, на русском языке.

 

     Из выступления Хрущёва: – На митинге товарищ Лацис спросил меня, на каком языке лучше выступить, говорит: у меня и та, и другая речь подготовлены. Я ответил ему: конечно, лучше выступать на латышском языке. — Но неправильно, когда докладчик выступает на латышском языке, а около меня посадили русака. Если бы посадили латыша, знающего русский язык, он мог бы мне переводить. А тут получилось, что я Лацису аплодировал авансом, хотя и сейчас не знаю, о чем он говорил; аплодировал просто по доверию — раз Лацис говорит, значит, ничего плохого против партии не скажет. Видимо, зал надо было оборудовать наушниками, чтобы при выступлении был организован одновременный перевод. Конечно, эта сторона дела исправима, но у вас этот момент националистические элементы использовали: не знаешь, мол, такой-сякой, нашего языка, так тебе и надо, сиди ослом. Разве это коммунистический подход? Дело не в том, кто знает или не знает латышский язык. Вы все понимаете, что русский язык сейчас приобрел международное значение. Я не хочу обидеть латышей, но даже американцы, изучающие языки, на первое место ставят русский язык… Это надо понимать. Если ты против русского языка, значит, ты против русских. Попробуйте запритесь-ка вы в своей Латвии, ваша интеллигенция сразу это почувствует. Какой тираж латышских писателей? Если издавать ваши произведения только в пределах Латвии и не печатать на русском языке, а только на латышском, то что бы вы имели?

   — Сколько б народу читало Лациса? — вмешался Анастас Микоян.



   — Ведь ваше счастье, — доказывал Хрущев руководителям республики, — что вы знаете русский язык и можете пойти работать и на Украину, и в Узбекистан, и в Татарию. Только одна территория Советского Союза поглотит огромное количество интеллигенции.

     Он потребовал к ответу первого секретаря ЦК компартии Латвии Яна Калнберзина: — Товарищ Калнберзин, ты мне брат, но партия дороже всего.

     Калнберзин с Хрущевым не спорил: — Товарищи, я согласен с острой и принципиальной оценкой допущенных ошибок и с выводами, которые были сделаны товарищем Хрущевым в Риге. Я лично очень виноват, больше всех товарищей, с которыми мы вместе работали. От них многое зависело — своевременно поправить и поставить меня на правильный путь. Если я не смог это сделать своими силами, то нужно было обращаться в президиум и нам бы оказали соответствующую помощь. Я не нахожу никакого оправдания, по каким причинам мы оказались не на уровне по проведению национальной политики. Калнберзин каялся, не забывая напомнить о том, что он всю жизнь сражался за советскую власть. — Мне доверяли и меня ценили. Но это доверие я не оправдал, несмотря на свою преданность партии. Я много лет находился в партии, в партии состою с 1917 года, работаю секретарем двадцать лет. Я на многих этапах и в классовых битвах дрался с врагами советской власти, врагами коммунизма, и дрался неплохо. В буржуазной Латвии он сидел в тюрьме. — Я оправдывал доверие партии и выдержал всякие издевательства, которые были со мной в буржуазной Латвии и охранке. Все это я выдержал, вышел из тюрьмы и мог товарищам смотреть в глаза, что я не спасовал. Я много лет проработал в подполье, ночевал много лет в лесу, от буржуазной власти никаких подачек не получал, а были только одни гонения и издевательства. Он не упустил случая пнуть коллегу. — У товарища Лациса как у писателя было другое положение в буржуазной Латвии. Я не могу сказать, что Лацис где-то был неустойчив. В то же время как художник иногда проявлял неустойчивость при решении отдельных вопросов.

     Лацис не ответил первому секретарю и напомнил о своих заслугах. Он преданно служил Москве:    — Здесь товарищ Калнберзин сказал больше, чем надо. Меня буржуазные националисты окрестили Квислингом. Было письмо из Копенгагена, из Дании, от одного латыша, который пишет: вы знаете, что произошло с Квислингом, будьте и вы к этому готовы. Но я не боюсь. Видкун Квислинг, премьер-министр Норвегии при нацистах, был после войны осужден и расстрелян за предательство.

Компартию Латвии Калнберзин возглавлял с 1940 года. После войны он прочно утвердился в Риге:

 — До 1956 года вроде никаких недоразумений не было. Мы вели большую работу с бандитизмом. Тридцать две тысячи бандитов из лесов выбросили, отобрали оружие, затем восстанавливали разрушенное хозяйство, проводили коллективизацию. В 1956 году, когда за границей остро встали вопросы, проводились известные шероховатости, были выступления студенчества. Он имел в виду венгерские события, когда венгерская интеллигенция пыталась оживить марксизм, а это превратилось в протест против всей сталинской системы.

     Лацис тоже признал: — Это венгерские события подняли много пыли среди интеллигенции, среди молодежи, которые считали, что это революция. 

     В Советском Союзе некоторые политически активные молодые люди протестовали против введения советских войск и подавления народного восстания в Будапеште.

     Всю вину хозяин республики предусмотрительно свалил на Берклавса и Круминьша, которые стали говорить, что в республике мало говорят на латышском языке, что не выдвигаются латышские кадры. — В то время, — вспоминал Калнберзин, — был проведен пленум ЦК Эстонии по идеологическим вопросам, на котором присутствовал Круминьш. По приезде в Ригу он докладывал об этом пленуме и главным образом оттенял ошибочные высказывания на этом пленуме, когда некоторые товарищи выступали и говорили, что в нашей республике национальный вопрос не решен, хотя до этого ни один человек ни в верхах, ни внизу такого вопроса не ставил. И вот тогда на пару с Берклавсом на одном из заседаний бюро они были. Перед заседанием Круминьш зашел в мой кабинет и стал настаивать, наступать на нас, стариков, что у нас в республике мало говорят на латышском языке, что кадров латышских мало выдвинуто… — Видимо, моя ошибка, — говорил Калнберзин, обращаясь к Хрущеву, — состоит в том, что я глубины фальшивости антипартийной постановки этого вопроса не понял и понял только, когда вы нас покритиковали, прощаясь в Риге. Я понял, куда все это гнет и к чему может привести.

     Хозяин республики сообразил, что кого-то придется принести в жертву, и надеялся, что его минует чаша сия: — Необходимо укрепить бюро, неустойчивых вывести, снять с работы и перевести на более низкую работу, пусть растут. Необходимо в бюро ввести новые силы, в частности, русских товарищей, а такой актив у нас имеется. Они и раньше у нас работали в ЦК. У нас есть товарищ Литвинов, который работает заместителем председателя Совнархоза.

     Хрущев на расширенном заседании президиума вел себя на редкость миролюбиво и не требовал крови. — Вы виноваты, — упрекал он руководителей Латвии, — что дали молодежи свихнуться. Нам надо лечить, а не уничтожать. Может быть, крапивой, может быть, чем-нибудь другим, латыши сами найдут домашние средства лечения. Я против организационных выводов. Но тут же угрожающе добавил: — Ну а если бороться, то мы не остановились бы перед роспуском компартии. Мы найдем людей. В вопросе принципа мы неумолимы и на сделку ни с кем не пойдем. Но никто не думает, что это нужно делать. Это было бы глупо — преувеличивать силы наших врагов.

     С вольностями быстро покончили. Под запрет попал даже народный праздник Лиго. (В Москве делали вид, что его не существует. Но, зная, что все латыши его отмечают, старались не препятствовать, демонстрировали особое отношение к Прибалтике.



     Хрущев попытался перевоспитать латышей. Он сказал, что организационных выводов делать не нужно: — Все руководство сохранить. Пусть те люди, которые допустили ошибки, участвуют в их исправлении. Во-первых, это люди молодые. Если мы их сейчас вышибем, то нанесем им травму. Это лучшие кадры, которые выдвинуты из латышей. Этим могут воспользоваться враги за границей, и этого не нужно делать.

      Но это было заявление на публику. На самом деле Хрущев распорядился Эдуарда Берклавса снять с должности. В июле 1959 года его освободили от должности заместителя главы правительства и отправили в ссылку во Владимир. Лишился своей должности и Вилис Круминьш. Вторым секретарем ЦК компартии Латвии в феврале 1960 года прислали из Москвы сотрудника центрального аппарата.

     Сменили и самого Калнберзина. — Мы его знаем больше всех, — сказал на Президиуме ЦК Хрущев, — он абсолютно безупречный коммунист, но, может быть, сказалось возрастное положение. Может быть, не сейчас, но товарища Калнберзина надо освободить от обязанностей секретаря. У него секретарство не пойдет, потому что жизнь требует сейчас другого, по-другому подходить. У него ошибки не идеологические, а возрастные, но они могут перерасти и стать принципиально политическими. Если говорить откровенно, то сейчас в Латвии настоящего первого секретаря нет. Товарищ Калнберзин не является руководящим деятелем, он на положении папаши, добрый человек. Естественно, что старики всегда ищут, куда бы уйти потише и полегче. Вы не обижаетесь на меня, товарищ Калнберзин?

  — Нет, — дисциплинированно ответил первый секретарь. — Конечно, получается так — обижайся, не обижайся, а раз секретарь ЦК говорит… Забавно, что Никита Сергеевич искренне называл Калнберзина стариком, которому пора на покой, а тот был всего лишь на год старше Хрущева. И, кстати, пережил Никиту Сергеевича на пятнадцать лет. — Но мы считаем, — добавил Хрущев, — что товарищ Калнберзин достоин нашей поддержки и должен сохранить свое положение в руководстве компартии и государства. Пусть латыши сами решат. Если меня за язык потянут, я бы сказал, что хорошо было бы назначить товарища Калнберзина председателем президиума Верховного Совета.

     Слово первого секретаря — закон.

     Освобождая Калнберзину место, Озолиньша из председателей президиума Верховного Совета республики перевели в первые замы. Озолиньш неудачно выступил на президиуме ЦК, сказав, что «национального вопроса в Латвии нет». Хрущев раздраженно ответил, что вопрос, конечно же, есть.

 

     Никита Сергеевич ответил и на главный вопрос: кого поставить во главе республики?

   — Мне называли секретаря по пропаганде латыша Пельше, — сказал Хрущев. — Я лично его не знаю. Если он действительно хороший, то, может быть, лучше сориентироваться на него. Мне говорили, что он незапятнанный человек, всегда занимал принципиальную позицию. 

Хрущев не был расположен предавать обсуждение гласности.

  — Я убежден, что в партии и в народе абсолютное большинство латышей стоит на партийных и коммунистических позициях, — сказал он в заключение. — Они будут драться за Советский Союз, и не надо нам искусственно преподносить врагам подарок, чтобы они говорили о каком-то кризисе в национальной политике. Мы все переварим, переживем. А сейчас мы немножко, как в бане, пропарили с щеточкой и очистили ненужный налет, вскрыли поры, чтобы организм нормально дышал.

 

     В решении президиума ЦК записали: «Одобрить сообщение т. Мухитдинова о поездке в Латвию. Поручить ЦК КП Латвии с учетом обмена мнениями на заседании президиума ЦК принять необходимые меры по устранению недостатков в своей работе».



     В ноябре 1959 года руководство республики сменили (второго секретаря ЦК прислали из Москвы). Первым секретарем сделали Арвида Пельше, твердокаменного коммуниста, главным достоинством которого была преданность Москве.

 

 



                                    Арвид Пельше обожал кактусы, собирал их и старательно за ними ухаживал…

Источник:http://www.gazeta.lv/story/24291.html

Понравилась новость ,поделись в соц.сетях :

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.